Олжас Сыздыков: Ну что же, друзья , перед нами очередной восхитительный пример того, как позднебюрократические системы, уставшие от необходимости хотя бы формально изображать политическую жизнь, постепенно приходят к административной прямоте, граничащей уже почти с эстетикой производственного совещания. И в этом смысле история с партией «Әділет» чрезвычайно показательна.

Потому что назначение Айбека Дадебая — человека с настолько безупречно аппаратной биографией, что слово «политик» рядом с ней звучит почти как литературное преувеличение, — выглядит не кадровым решением в привычном смысле, а скорее переводом сотрудника из одного кабинета в другой с сохранением доступа к внутренней телефонной линии. И это, надо признать, даже освежает своей честностью.

До этого  всё-таки соблюдались хоть какие -то  ритуалы демократического театра. Нанимались политтехнологи, придумывались идеологические конструкции, партии пытались изображать наличие собственной субъектности, а населению предлагалось поверить, что между многочисленными «центристскими» объединениями существует какая-то содержательная разница, помимо оттенка логотипа и количества флагов на сцене. Но, судя по всему, эпоха этой утомительной драматургии подходит к концу.

Особенно трогательно на этом фоне прозвучало заявление одного из спикеров учредительного съезда о том, что партия намерена отказаться от деления на левых и правых и будет строго придерживаться курса президента. То есть, если перевести с административно-ритуального языка на человеческий, нам сообщили удивительно простую вещь: партия решила не утруждать себя производством идеологии вообще.

И это, между прочим, довольно важный симптом. Потому что в нормальной политической системе отказ от идеологических различий означал бы попытку выйти за пределы привычных моделей и предложить обществу какую-то новую рамку разговора о будущем. Но в постсоветской бюрократической традиции отказ от «левых» и «правых» обычно означает не конец идеологии, а конец необходимости делать вид, что политика существует как пространство конкуренции интересов. Собственно, это и есть самая любопытная часть происходящего. Система постепенно приходит к состоянию, в котором партийная жизнь окончательно превращается в разновидность административного сервиса. Не механизм представительства социальных групп, не институт выработки политических решений, а элемент управленческой инфраструктуры. Такой МФЦ, только с флагами, президиумом и словами о национальном развитии.

При этом особенно изящно выглядит сам отказ от необходимости объяснять обществу, зачем именно нужна новая партия. Потому что раньше хотя бы предпринимались попытки обосновать подобные конструкции разговорами о модернизации, обновлении элит, социальной справедливости или новой общественной повестке. Теперь же система, достигнув определенной аппаратной зрелости, позволяет себе роскошь административной откровенности: партия нужна потому, что она поддерживает курс президента. Всё. Концепция исчерпана.

И в этом есть даже некоторое институциональное величие позднего этапа. Когда бюрократия настолько уверена в собственной самодостаточности, что больше не считает нужным имитировать политическую конкуренцию с прежним энтузиазмом. А населению, как обычно, предлагается роль благодарной публики, которая должна внимательно наблюдать за тем, как знакомые люди в знакомых пиджаках торжественно меняют вывески на фасаде, выдавая ротацию табличек за историческую динамику.

В какой-то момент весь этот политический процесс начинает напоминать странную смесь крыловского “Квартета” и нанайской борьбы: актеры меняются местами, вывески перевешиваются, публика дисциплинированно аплодирует, но в финале выясняется, что борец всё это время был один».

Олжас Сыздыков