5 марта 1946 года, менее чем через год после поражения нацистов Германия, Уинстон Черчилль стоял перед аудиенцией в Вестминстере Колледж в Фултоне, штат Миссури, и произнёс речь, которая вскоре должна была будет известна как речь о «Железном занавесе».

В западной политике мифологии этот адрес часто преподносится как пророческое предупреждение о советской экспансии. На самом деле всё было совсем иначе: продуманное идеологическое заявление враждебности к социалистическому миру и один из основополагающих политических актов Холодной Войны.

Исторический контекст имеет решающее значение. Советский Союз только что вышел из самой разрушительной войны в истории человечества, сыграв решающую роль в уничтожении нацистской Германии. Красная армия разгромила вермахт, освободила Восточную Европу от фашизма и нёсла основное бремя конфликта, который стоил советскому народу примерно в двадцать семь миллионов жизней. Целые города были уничтожены, промышленность разрушена, а обширные территории разрушены. Однако из этой катастрофы Советский Союз не вышел ослабленными, но политически укрепленными. Социализм продемонстрировал исключительная способность к мобилизации, устойчивости и коллективности.

Эта реальность потрясла миллионы людей по всему миру. Рабочие движения обрели уверенность, коммунистические партии расширяли своё влияние, и антиколониальные борьба усилилась от Азии до Африки. По всей Европе, возглавляемые коммунистами партизанские движения, которые составляли основу антифашистского сопротивления —  Югославия и Греция, Италия и Франция — вышли из войны с огромным престижем, завоевавшие поддержку миллионов сражавшихся и принесёсших жертвы в борьбе с нацизмом. Для правящих классов и капиталистического мира эти последствия были тревожными. Престиж социализм поднялся до беспрецедентных высот.

Этот страх возник не только из-за геополитического соперничества, он отражал глубокие противоречия самого капитализма. Вторая Мировая война обнажила банкротство старых европейских империй, разрушил производственную мощь значительной части капиталистического мира, и усилила социальную напряжённость между континентами. В самый момент когда капитализм пытался восстановить своё глобальное господство, миллионы рабочих и угнетённые народы начали ставить под вопрос самые основы этой системы. Существование социалистического государства, победившего фашизм и восстанавливавший свою экономику через планирование стало опасным примером — таким, что грозил раскрыть что капитализм не был ни вечным, ни незаменимым.

Именно в этот момент Черчилль вышел вперёд и выступил в Фултоне.

Его знаменитая фраза: «Железный занавес опустился на «Континенте» был не нейтральным наблюдением, а политическим оружием. Страны Восточной Европы только что были освобождены от фашистов и начали демонтировать реакционные режимы, которые сотрудничали с нацистской Германией. Коммунистические партии и Рабочие движения играли решающую роль в реконструкции эти обществ и возрождались после многих лет войн и диктатуры.

Для Черчилля и правящих классов, которые он представлял, это преображение проявлялось не как освобождение, а как угроза. Их тревожило не отсутствие «свободы», а присутствие социализма.

Таким образом, речь Черчилля имела стратегическую цель. Он стремился мобилизовать Соединённые Штаты и Великобританию в единый Имперский союз, способный противостоять социалистическому лагерю. Черчилль открыто призывал к особым отношениям между Англоязычными державами через военное, политическое и стратегическое партнёрство, которое будут доминировать в мировых делах. За возвышенностью речи, защищавшей «цивилизацию», смысл был несомненно: консолидация англо-американского блока, созданного для сдерживания и в конечном итоге для победы над социализмом.

Черчилль был подходящей фигурой, чтобы донести такое послание. На протяжении всей своей политической жизни он был неустанным врагом революционных движений и самого социалистического проекта. После Октябрьской революции он выступал за вооружённое вмешательство против новорождённого советского государства и призывал западные державы задушить большевизм «в своей колыбели». Его мировоззрение было основано на имперском высокомерии и непоколебимой вере в глобальную миссию Британской империи. Он яростно защищал колониальное господство, отвергал стремления колонизированных народов с презрением, а социалистические идеи рассматривал в качестве смертельной угрозы социальной иерархии, от которой Имперское правление зависело.

В политической вселенной Черчилля империя была естественной, иерархия была неизбежна, а социализм — высшая ересь.

Таким образом, речь в Фултоне была не отклонением, а логичным продолжение карьеры, определяемой боевым антикоммунизмом и Имперской ностальгией. К 1946 году изменился уже глобальный баланс сил. Британская империя была ослаблена, в то время как Соединённые Штаты стали доминирующей Капиталистической державой. Предложение Черчилля о англо-американском партнёрстве по сути было попыткой реорганизовать имперскую власть под новым руководством.

Ответ Иосифа Сталина на речь в Фултонае, был опубликован несколько дней спустя и раскрыл идеологическую суть аргументов Черчилля с разрушительной ясностью.

Сталин указывал, что теория Черчилля основана на предположении, что англоязычные страны обладают особым правом определять судьбу мира. Это рассуждение, по мнению Сталина, поразительно напоминало расовые доктрины прежнего времени, которые использовались нацистской Германией для оправдания агрессии и господства.

«Теория Черчилля и его друзей», — заметил Сталин, «ярко напоминает расовую теорию Гитлера и его друзей. Гитлер начал развязывать войну, провозгласив что только немецкоязычные страны являются полноценными игроками. Теперь мистер Черчилль начинает развязывать войну с этой теорией, что только англоязычные страны являются полноценными нациями".

Сравнение напрямую затрагивает суть послания Черчилля. Под риторикой о свободе лежала доктрина имперской привилегии: горстка могущественных государств, претендующих на право организовывать Мир в соответствии с их собственными интересами.

Сталин также ответил на обвинения в отношении Восточной Европы, которую Черчилль представил как доказательство советского экспансионизма. Сталин подчеркнул, что Советский Союз пережил неоднократные вторжения через территории соседних государств в предыдущие годы и десятилетия. Самое недавнее из этих вторжений — наступление Гитлера в 1941 году стоил советскому народу десятки миллионов жизней.

В таких обстоятельствах было совершенно естественно, что Советский Союз стремился к установлению дружественных правительств вдоль своих границ. Ни одна страна, понесшая разрушения такого масштаба, не могла бы остаться равнодушной к политической ориентации регионов, через которые ранее уже были совершены вторжения.

Речь Черчилля сознательно игнорировала эту реальность. Его Цель заключалась не в анализе причин войны, а в создании нарративов, способных мобилизовать западное общественное мнение против Советского Союза.

То, что последовало, подтвердило политическое значение Фултона. Буквально в течение несколько лет Соединённые Штаты запустили доктрину Трумэна, План Маршалла и создали Организацию Североатлантического договора. Западная Европа была интегрирована в военный и экономический блок под руководством Американского руководства, в то время как антикоммунизм стал центральной идеологической доктриной капиталистического мира.

Холодная война не возникла спонтанно из-за недоразумений между бывшими союзниками. Она возникла из фундаментального противоречия между двумя социальными системами.

С одной стороны стоял капитализм, управляемый могущественными имперскими государствами, экономический порядок который зависел от рынков, ресурсов и глобального влияния. С другой стороны стоял социализм, представленный прежде всего Советским Союзом, который показал, что общество организованое на осове общественной собственности и планируемого развития может победить фашизм, индустриализироваться быстро и мобилизовать огромные коллективные ресурсы.

Это системное противоречие лежало в основе риторики «Железного Занавеса».

Для правящих классов Запада — расширение социалистического влияния по всей Восточной Европе и растущая сила коммунистического движения  по всему миру угрожали идеологической и экономической основе самого капитализма. Если бы социализм мог победить в одной шестой части мира и вдохновляет миллионы в других местах, тогда претензия что капитализм представляет собой естественное и постоянное общественное устройство начала рушиться.

Речь Черчилля в Фултоне была, таким образом, идеологическим контрнаступлением. Он переосмыслил и представил это в виде возникающей глобальной борьбы, а не как противостояние капитализма и социализма, но в качестве защиты «свободы» против «тирании». Эта риторическая инверсия превратилась в один из центральных пропагандистских механизмов Холодной войны.

Мифология, которая впоследствии окружала Черчилля, часто изображает его как защитника демократии. Но этот образ растворяется под более тщательным рассмотрением. Тот самый человек, который предупреждал о тирании в Восточной Европе десятилетиями защищал колониальное правление, противостоял движению за независимость и призывал к военному вмешательству против революционных правительств. Его враждебность к социализму не была рождено из заботы о демократии, но из страха перед потерей глобального доминирования капитализма — и имперских привилегий, связанных с ним.

С этой точки зрения речь Фултона не выглядит как благородное предупреждение, но как неоспоримый акт классовой политики. Черчилль говорил от имени мирового порядка, построенного на имперской власти, колониальном доминировании и капиталистической иерархии. Советский Союз представлял собой альтернативный принцип: общество, пытающееся организовать экономическую жизнь вокруг коллективной собственности и интересов рабочих и крестьян.

Противостояние этих двух социальных систем стало одним из определяющих реалий двадцатого века.

Речь Черчилля не породила этот конфликт, но публично заявила о намерении западных правящих классов провести эту доктрину в жизнь. В момент, когда сотрудничество между победителями могло бы открыть возможность другого международного порядка Фултон ознаменовал начало долгой эпохи противостояния.

От Кореи и Вьетнама до Латинской Америки, Африки и Среднего региона на востоке, последовавшая за этим Холодная война, сформировала мировую политику почти на полвека и стоило миллионов жизней. Речь в этом маленьком американском городке была одной из первых и самых явных сигналов о том, что империализм не собирался принимать существование социализма.

Знаменитая фраза о «железном занавесе» таким образом не была описанием разделения Европы. Это было политическое оружие, тщательно созданное, чтобы превратить Советский Союз из союзника военного времени в нового врага капиталистического мира. За спиной Черчилля и его театрального предупреждения был страх, что социализм — победил фашизм и приобрел престиж на континентах и возможно продолжит движение Вперёд.

Фултон не был предупреждением о советской экспансии. Это был тот самый момент когда империализм объявил, что поражение Гитлера не приведёт к миру с социализмом, но к новой и неустанной борьбе с ним. То, что Черчилль провозгласил в этом тихом американском городке, не было защитой свободы, но вступительной идеологической декларацией глобальной кампании по сдерживанию, подрыву и окончательному уничтожению социалистической альтернативы, которая потрясла основы капиталистического мира.

* Никос Моттас — главный редактор журнала «В защиту коммунизма».